“Методология научных исследовательских программ”

 

Лакатос, как и все философы науки, предлагает свою вариацию на тему “познание науки”. Ключевые слова его концепции — “исследовательская программа”, “отрицательная и положительная эвристики”, “твердое ядро программы” и “защитный пояс программы”.

Понятие “научная исследовательская программа”

“Если рассмотреть наиболее значительные последовательности теорий, имевшие место в истории науки, то видно, что они характеризуются непрерывностью, связывающей их элементы в единое целое. Эта непрерывность есть не что иное, как развитие некоторой исследовательской программы, начало которой может быть положено самыми абстрактными утверждениями. Программа складывается из методологических правил: часть из них — это правила, указывающие, каких путей исследования нужно избегать (отрицательная эвристика), другая часть — это правила, указывающие, какие пути надо избирать и как по ним идти (положительная эвристика).

Даже наука как таковая может рассматриваться как гигантская исследовательская программа, подчиняющаяся основному эвристическому правилу Поппера: выдвигай гипотезы, имеющие большее эмпирическое содержание, чем предшествующие” [Лакатос, 1995, с.135].

Заметим, что слово “программа” в буквальном переводе с греческого есть “пред-писание” и в этом буквальном смысле оно и употребляется. Под “исследовательской программой” мы также понимаем некоторое вполне конкретное предписание действий, план действий. Лакатос же употребляет словосочетание “исследовательская программа” для научных областей и даже науки в целом; в таком случае мы с необходимостью вынуждены считать центральный термин концепции Лакатоса “исследовательская программа” метафорой. Действительно, если проанализировать истории становления каких-либо областей знаний или развития взаимосвязанных теорий, то тотальной программы мы в этих историях не найдем. Кроме отдельных фрагментов, которые действительно реализовывались по какой-то сознательно составленной программе, мы найдем в них немало случайного, непредсказуемого, алогичного, личностного, т. е. что имеет мало отношения к программе. Замечу, что я ввел и пользуюсь в своих реконструкциях истории науки понятием “внутринаучная идеология”, которое неметафорично и отражает более адекватно соотношение общей идейной атмосферы в данной области знания и конкретных эпизодов становления науки, не всегда соответствующих духу этой внутринаучной идеологии (подчеркну: духу, а не букве, т. е. идеологии, а не программе).

Названная метафора Лакатоса (метафора с моей точки зрения) дополняется новыми метафорами “твердое ядро программы” и “защитный пояс программы”: “У всех исследовательских программ есть “твердое ядро”. Отрицательная эвристика запрещает использовать modus tollens, когда речь идет об утверждениях, включенных в “твердое ядро”. Вместо этого мы должны напрягать нашу изобретательность, чтобы прояснить, развивать уже имеющиеся или выдвигать новые “вспомогательные гипотезы”, которые образуют защитный пояс вокруг этого ядра; modus tollens своим острием направлены именно на эти гипотезы. Защитный пояс должен выдержать главный удар со стороны проверок; защищая таким образом окостеневшее ядро, он должен приспосабливаться или даже полностью заменяться, если того требуют интересы обороны. Если все это дает прогрессивный сдвиг проблем, исследовательская программа может считаться успешной. Она неуспешна, если это приводит к регрессивному сдвигу проблем” [Лакатос, 1995, с.135—136].

Напомним, что в формальной логике вторая форма гипотетического силлогизма с латинским названием modus tollens заключается в следующем: если известно, что высказывание a влечет, т. е. имплицирует, высказывание b, и если высказывание b ложно, то высказывание a ложно.

В отношении к концепции Лакатоса можно сказать так: если высказывания, следующие из теорий, которые принимаются за истинные в данной исследовательской программе и, соответственно, составляют ее твердое ядро, оказываются ложными, то их ложность не признается. Отрицательная эвристика требует в этом случае для сохранения твердого ядра, а вместе с этим и данной исследовательской программы в целом, введения вспомогательных гипотез, которые могли бы вопреки modus tollens объяснить такое логическое несоответствие. Такие вспомогательные гипотезы образуют защитный пояс и, как видно, “неспортивными приемами” защищают твердое ядро исследовательской программы.

В этой части можно привести пояснение, данное Лакатосом: “Идея “отрицательной эвристики” научной исследовательской программы в значительной степени придает рациональный смысл классическому конвенционализму. Рациональное решение состоит в том, чтобы не допустить “опровержениям” переносить ложность на твердое ядро до тех пор, пока подкрепленное эмпирическое содержание защитного пояса вспомогательных гипотез продолжает увеличиваться” [Лакатос, 1995, с.136]. Замечу, что здесь естествен вопрос о том, является ли названное “недопущение” рациональным решением, если оно, как видно, делается вопреки логике? Также естествен вопрос: каков критерий этого “до тех пор”? думаю, что скорее всего это “рациональное решение” есть на самом деле субъективно-личностное решение, которое лучше объяснять не в терминах рациональности, как у Лакатоса, а в терминах “страстности” ученых, т. е. на основании концепции Полани.

Положительная эвристика,

критика “решающих экспериментов”

и непрерывность науки

Далее Лакатос поясняет ценность положительной эвристики, которая реализуется в исследовательской зоне защитного пояса: “. …положительная эвристика складывается из ряда доводов более или менее ясных и предположений более или менее вероятных, направленных на то, чтобы изменять и развивать “опровержимые варианты” исследовательской программы, как модифицировать, уточнять “опровержимый” защитный пояс. Положительная эвристика защищает ученого от замешательства перед океаном аномалий (курсив мой. — В. К.)” [Лакатос, 1995, с.137].

Лакатос пишет, что “положительная эвристика играет первую скрипку в развитии исследовательской программы” и что “верификации поддерживают исследовательские программы, несмотря на непокоренные примеры” [Лакатос, 1995, с.138]. В этом моменте он резко расходится с концепцией Поппера, согласно которой именно “непокоренные примеры”, т. е. эмпирические факты, фальсифицирующие теорию, есть основание для ее пересмотра (а также и исследовательской программы, хотя она и состоит, по Лакатосу, из ряда теорий).

Поскольку твердое ядро (согласно, конечно, концепции науки Лакатоса) сохраняется даже несмотря на его фальсификацию, происшедшую в зоне защитного пояса, Лакатос выдвигает тезис относительной автономии теоретической науки.

В связи с этим он подвергает критической оценке понятие так называемого “решающего эксперимента”. Необходимо отметить, что то же самое высказал намного раньше Э. Мах. Лакатос пишет: “Нет ничего такого, что можно было бы назвать решающими экспериментами, по крайней мере, если понимать под ними такие эксперименты, которые способны немедленно опрокидывать исследовательскую программу” [Лакатос, 1995, с.146]. Для подтверждения этого он приводит немало примеров: “В XVII в. проводилось множество экспериментов, которые, как свидетельствуют данные историко-социологического анализа, воспринимались очень многими как “решающие” свидетельства против галилеевского закона свободного падения и ньютоновской теории тяготения. В XIX столетии было несколько “решающих экспериментов”, основанных на измерениях скорости света: которые “опровергали” корпускулярную теорию и затем оказались ошибочными в свете теории относительности (и квантовой механики. — В. К.)”. В итоге Лакатос убежден (как и все другие философы науки убеждены в отношении своих концепций), что он ясно доказал плодотворность методологии научных программ: “В этой главе (“Требование непрерывного роста”. — В. К.) на примерах показано, что рациональность работает гораздо медленнее, чем принято думать, и к тому же может заблуждаться. Сова Минервы вылетает лишь в полночь. Надеюсь также, что мне удалось показать следующее: непрерывность в науке, упорство в борьбе за выживание некоторых теорий, оправданность некоторого догматизма — все это можно объяснить только в том случае, если наука понимается как поле борьбы исследовательских программ, а не отдельных теорий” [Лакатос, 1995, с.147].

Конечно, Лакатос предвзят и категоричен: и непрерывность в науке можно объяснить иначе, например, инвариантностью и единством исследуемого объекта; и упорство в борьбе за выживание некоторых теорий вместе с оправданностью некоторого догматизма можно объяснить иначе, например, психологической потребностью в устойчивом и завершенном знании о мире (см. мой анализ науки в основных главах этой книги).

Рационалист по убеждению

и психологист по сути

Завершается работа Лакатоса следующими высказываниями: “Догматическая установка науки, которой объясняются ее стабильные периоды, взята Куном как главная особенность “нормальной науки”. Концептуальный каркас, в рамках которого Кун пытается объяснить непрерывность научного развития, заимствован из социальной психологии; я же предпочитаю нормативный подход к эпистемологии. Я смотрю на непрерывность в науке сквозь “попперовские очки”. Поэтому там, где Кун видит “парадигмы”, я еще вижу и рациональные “исследовательские программы” (не удержусь заметить: а я еще и свои — “внутринаучные идеологии”. — В. К.) [Лакатос, 1995, с.148].

С моей точки зрения, декларация Лакатоса о том, что он в философии науки рационалист, а не психологист, не соответствует действительности. Работа его насыщена антропологизмами и психологизмами — это и “защитный пояс”, и “победа программы”, и “автономия теоретической науки”, и “поле борьбы теорий”.

Наконец, что можно сказать о главном элементе концепции Лакатоса — о “твердом ядре”? Что обеспечивает его “твердость” и на основании какого рода мотивов? Получается, что мотивы эти психологические, а не рационально-логические (как, например, у Поппера). Ведь сам Лакатос пишет, что “твердое ядро” программы по решению ее сторонников полагается неопровержимым (см. [Лакатос, 1995, с.137]).

 



  • На главную